Чрево, заклятое на обжорство -исповедь сиделки-

«Мне 22 года. Мой вес так велик, что я даже стесняюсь о нем писать. Обращаюсь к Вам с надеждой, что мое письмо будет опубликовано, а это значит, что мой рассказ прозвучит как вселюдное покаяние. Может быть, благодаря этому Бог снимет с меня заклятие, которое на меня наложили в наказание за мое воровство у умиравшего человека, к которому я определилась сиделкой.

Я все расскажу как на исповеди, без малейшей к себе жалости и без капли лжи. Ведь я хочу только одного: чтобы Бог меня простил.

Два года тому назад я окончила медучилище. Пошла работать медсестрой, но там платили такие копейки, которых мне не хватало даже на оплату своего наемного жилья. Сама я из села, а мне очень хотелось жить в городе.

Как-то мне предложили место сиделки по уходу за больным человеком. За это мне пообещали хорошо платить, и я согласилась. Я приехала по указанному адресу, где меня встретила пожилая, приятная и, видимо, очень состоятельная женщина.

Она пояснила мне, что сама она живет в Израиле, а ее мать не смогла выехать с ней, поскольку она не еврейка. Муж этой дамы был еврей. Вот ее мать и осталась одна в России, больше у них здесь не было никого.

Агния (так звали хозяйку, которая меня наняла) сказала мне: — Я очень люблю свою мать, но мне необходимо вернуться в Израиль. Я буду вам хорошо платить, более того, я даже отдам вам деньги вперед, чтобы не связываться с переводами. Вы напишете мне расписку на получение денег за весь год. Я очень надеюсь, что поскольку вы медсестра, то ваш уход за моей мамой будет безупречен. Я знаю, что вы живете на квартире, так вот, вы можете жить здесь и таким образом сэкономите те деньги, которые платите за свою съемную квартиру. Еще я вам оставлю солидную сумму на питание моей мамы. Покупайте ей все самое хорошее и свежее, денег оставлю много, и вы их, пожалуйста, не экономьте.

Я уверила Агнию, что буду ухаживать за Раисой Максимовной, как за родной матерью.

Вечером Агния улетела в Израиль, а я осталась в трехкомнатной квартире со своей подопечной и кучей денег, о которых еще вчера не посмела бы даже мечтать. Сварив кашу, я покормила Раису, которая была так слаба и стара, что сразу же уснула или сделала вид, что спит.

Квартира была обставлена красивой старинной мебелью, и я весь вечер глазела на статуэтки, картины и вазы. Потом я стала перебирать книги, их было очень много, и все они были в тисненных золотом переплетах.

Неожиданно больная зашевелилась и застонала. Я приподняла одеяло и с досадой обнаружила, что бабка была вся мокрая. Подумав, я подсунула под нее простынь — мне не хотелось ее ворочать.

Прикрыв дверь и не обращая на нее внимания, я уселась смотреть телевизор.

Не знаю, что на меня тогда нашло. Ощущение беспомощности той, за которую некому было заступиться, пьянило меня. «Да пошла ты», — подумала я про себя и включила телевизор погромче.

Утром я умылась, заварила ароматный кофе и стала с аппетитом жевать вкусную колбасу. Запасов в холодильнике было много. Раньше я не могла себе позволить никаких деликатесов, а теперь все было в моем распоряжении. После сытного завтрака я развела кипятком «Доширак» и покормила им больную. Лицо ее выражало недовольство и обиду, но я делала вид, что не понимаю ее настроения. Я сняла с нее мокрую рубаху, сменила постель, а через полчаса она снова была мокрой. Мне не хотелось с ней возиться, так как я собралась за покупками для себя, ведь у меня была куча денег.

Я закрыла квартиру и молча ушла. Мы вообще с первого дня не общались, я — от нежелания, а она, видимо, от обиды.

Вернулась я с большой сумкой обновок. Кофточки, юбки, платья были изумительными, и мне хотелось, чтобы кто-нибудь меня в них увидел.

Покормив Раису «Дошираком», я нарядилась, закрыла квартиру и поехала к девчатам в общежитие. Ни у кого из них не было таких шикарных шмоток, как у меня, ведь я их купила в дорогущем бутике.

Вечером мы отправились на дискотеку, и домой я вернулась только утром, часов в одиннадцать. Меня бесили обгаженные простыни, и я вовсе не желала стирать ее дерьмо. Все я сложила в мешок и выбросила в мусоропровод. В шкафу было навалом постельного белья.

Перед дискотекой я ходила в салон, где мне нарастили гелиевые ногти. «Не могу же я портить свой шикарный маникюр», — думала я тогда.

И вот я стала выкидывать изгаженное белье в мусорку. Варить мне ей тоже не хотелось, и я заваривала ей лапшу, а сама ела деликатесы, пила сок и компоты.

Мне стала нравиться моя жизнь, и я тратила деньги налево и направо. Меня опьяняло, что я могу себе купить все, что захочу. Вся моя комната была завалена туфлями, босоножками, одеждой и бижутерией. Одно меня злило и раздражало, что, имея кучу денег и нарядов, я должна была сидеть рядом с Раисой.

От «Доширака» у нее приключился запор, и она корчилась в коликах, а я ей зло говорила:

— Ничего, меньше срать будешь, а то уже почти простыней не осталось.

Вечером я поехала к девчатам, там я познакомилась с одним парнем, и мне было так хорошо, что совершенно не хотелось возвращаться к больной старухе. Была пятница, и мы всей компанией поехали по реке на остров «Кораблик», там мы пробыли до понедельника.

Мне очень хотелось понравиться своему новому другу, и я изображала из себя крутую. Сорила деньгами, покупая на всю компанию французское шампанское и фрукты.

Когда я наконец пришла домой, Раиса тихо стонала. Я подсунула под нее тряпки и попыталась напоить кефиром. Но она обрыгала постель и мою новую кофточку.

Не знаю, как так случилось — видимо, я сильно обозлилась, — но я отхлестала ее по щекам. В квартире стояла вонь, и мне хотелось все бросить и сбежать. Потом я переоделась и ушла, сказав ей:

— Я тебя проучу, коза старая.

Я не думала не возвращаться, но опять все сложилось так, что я не пришла домой. Себя я утешала, что нет ничего страшного в том, что бабка поголодает немного, ведь некоторые люди даже лечатся голодом.

Через два дня, когда я открыла дверь, Раиса лежала тихо, будто в глубоком обмороке. Я испугалась и стала ее трясти. Неожиданно она открыла мутные глаза и совершенно четко сказала:

— Как я тебя ненавижу, мучитель ты, а не человек. Я проклинаю твое чрево, жри и давись. Жри и давись, будь свиньей, ведь ты и есть свинья…

Больше она ничего не сказала. Может быть, я и плохой медик, но отличить мертвого человека от живого могу.

Раиса умерла. Я ее переодела во все чистое. Убрала в комнате и стала думать, как мне теперь быть.

Потом я решила. Бабке 85 лет, вряд ли ее будут анатомировать, чтобы узнать о причине ее смерти. И если ее даже вскроют, я ведь ее не травила, а что желудок пустой, так пусть еще докажут, что это я ее не кормила, может, она сама не желала есть.

Я позвонила ее дочери в Израиль и сказала, что ее мать умерла во сне, без мучений. Что мы очень друг к другу привязались и что я не могу себе найти места от переживаний.

Утром из Израиля прилетела Агния, чтобы похоронить свою мать.

Она и вправду решила, что я была последней опорой и отдушиной для ее матери. Трехкомнатную квартиру она отдала мне, оформив на меня дарственную.

Поплакав, Агния улетела назад, в Израиль.

С этого дня каждую ночь мне стала являться покойница, она мне мерещилась то в одном, то в другом углу.

Что-то невероятное произошло с моим организмом, я стала есть так много и так жадно, что вес мой рос не по дням, а по часам. Я уверена, что это на меня действует проклятие покойницы. Я погибаю, я заплываю жиром, и вот я решила снять со своей души груз. Если мне суждено умереть, то я не хочу умирать с грехом, который давит и терзает мою душу.

Помолитесь обо мне и не осуждайте меня, ведь я искренне раскаиваюсь в том, что натворила».